Притекстовый этап

Задание 1. Прочитайте текст, разделите его на смысловые части, озаглавьте каждую часть.

Задание 2. При чтении текста отметьте места, раскрывающие главные положения в его содержании.

Задание 3. Объясните значение подчеркнутых слов и выражений.

На щеках, на лбу глубокие морщины. Как раны, которые никогда не заживают, только становятся глубже.

За окном, пронзая небо, возвышался шпиль католического собора. Он стоял среди руин города и будто взывал к небесам о помощи, взывал к людям, к их разуму и совести. Да, подумал Аслан, а было время, когда в этом самом соборе звали к крестовому походу против большевиков, когда в нем благословляли кровь, гибель городов и сел. Что ж, сеющий ветер жнет бурю.

Задание 4. Выделите слова (словосочетания), которые передают состояние лейтенанта Даримок по дороге домой.

Задание 5. В процессе чтения обратите внимание на новые для вас слова, попытайтесь объяснить их при помощи контекста.

 

 

 

 

Лейтенант Даримок, опираясь па палку, шел по госпи­тальному коридору. Поскрипывали сапоги, гремел ордена­ми и медалями китель. Уже были уложены чемоданы, по­лучен билет на поезд, осталось только зайти попрощаться с Клавдией Алексеевной — начальником отделения госпи­таля. В приемной его попросили подождать немного.

В холле Аслан подошел к громадному в тяжелой золотой раме зеркалу.

Совсем седой.

На щеках, на лбу глубокие морщины. Как раны, кото­рые никогда не заживают, только становятся глубже.

Четыре года войны. Э, какие это были долгие, долгие годы. Будто десятилетия. Три года Аслан не был дома. Ка­кой он теперь, дом? Какой — после тяжелых, каменных городов Германии? После бесконечной орудийной пальбы, бомбовых ударов, что до небес поднимали камни домов?

Какой он, маленький аул Пшаде над быстрой горной реч­кой, под крутою горой? Какой? Какая его дочка Зура? А Курина, а Мурат с Русланом?

За окном, пронзая небо, возвышался шпиль католиче­ского собора. Он стоял среди руин города и будто взывал к небесам о помощи, взывал к людям, к их разуму и совести. Да, подумал Аслан, а было время, когда в этом самом собо­ре звали к крестовому походу против большевиков, когда в нем благословляли кровь, гибель городов и сел. Что ж, сеющий ветер жнет бурю.

Клавдия Алексеевна была землячкой Аслана. Здесь, в далекой и чужой Германии, они подолгу просиживали вме­сте, говорили о Кавказе. О его горах, степях. Аслан все рас­сказал ей о Траме, Курине. Ничего не утаил, потому что теперь уже не стыдился самого себя давнишнего — ведь между тем Асланом и этим пролегли страдания, кровь, кру­тые горные перевалы.

                  Здравствуй, лейтенант. Пройдись-ка передо мною, еще походи. Так, молодцом, месяца через два и совсем хро­мать перестанешь и кабардинку сможешь отплясывать. Садись, дорогой мой джигит, садись, земляк. Закуривай. Подымим на прощаньице. Так-так, так-так. Счастливый ты человек — через несколько дней будешь дома! Будешь бро­дить но пыльным улицам аула, слушать блеяние овец, есть шашлык!

Клавдия Алексеевна, как и большинство кавказских людей, рано поседела, но и как истые кавказцы, была легка в походке, энергична, стройна. Казачка.

                  Так-так, так-так, упрямейший человек. Настоя­щий Аслан Даримок. Ехал бы жить в Краснодар. Отлич­ный город! Мои друзья устроили бы тебя по первому раз­ряду.

                  Спасибо вам, добрая вы душа, большое спасибо, я все-таки поеду в свой маленький, самый красивый аул на земле, в Пшаде. Я не хочу в город.

Она села к нему поближе и доверительно сказала:

-Знаете, что я подумала?.. Вам надо жениться на Ку­рине.

Он оторопел, отстранился от нее:

-Что вы!

-Да-да! Обязательно! Конечно, не сразу...

-Нет, Клавдия Алексеевна. У нас так не бывает. Нет у нас такого обычая.

-Нет, так будет! Чудак человек!.. Европу прошел!' Так неужели какой-то... обычай...

Аслан молчал. Кто знает, как оно обернется? Никто ему об этом не скажет. Одно он знал определенно: ему надо ехать в родной аул, на землю его отцов, чтобы там зани­маться тем же, чем занимались деды, отец,— сеять хлеб. Он встал. Попрощался.

Попутной машины не было, и Аслан решил до аула пройти пешком. Если уж до Берлина пешком дошел, то семь километров до родного аула — это не ходьба, а ра­дость.

Солнце уже клонилось к закату и было нежарким.

С расстегнутым воротником кителя шагал он, припадая на правую ногу. Шагал, помогая себе палкой с резиновым наконечником. Шел проселочной дорогой, петлял полевы­ми тропинками, шел напрямик через пустыри. В одном месте, у лесной полосы увидел женщину, пахавшую на коровах. Он чуть не вскрикнул от удивления. Кинуться бы к ней, крикнуть: «Отойди, не женское это дело. Дай-ка я сам! Нет, нельзя так, только смутишь бедную».

Все дальше и дальше уходила от него женщина. Он смотрел ей вслед и думал, что кончились женские мучения. Кончились. Уже возвращаются мужчины.

Наклонился, взял горсть мягкой земли. Помял в руке, потом понюхал, как это когда-то делал его отец.

Чем пахла его родная земля? Потом и кровью его дру­зей, побратимов, прахом предков, печалью осени, радостью весны? Грозовыми тучами и снегами Эльбруса, жгучими ветрами степей и морской прохладой? Может быть, так, а может быть, и нет. Скорее всего она пахла просто землей хлеборобов, каждый в ее запахах услышит все, что сам захочет. Аслану же казалось, он сейчас слышал тоску зем­ли по своим пахарям

Свернув в сторону от пашни, он вышел к пшеничному полю — ни конца ему, ни края не видно. Где-то здесь долж­на быть тропка, которой ходили аульчане на станцию. По­искал и нашел. Нашел и обрадовался, как другу своего далекого детства. Широко раскинув руки, пошел тропин­кой. Слушал шорох, будто доверительный шепот пшени­цы, ладонями касался колосьев.

Сорвал колосок, размял между ладоней, опять так же, как эго делал отец, отвеял зерно и бросил в рот. Стал не­торопливо жевать его, смаковать. И чудилось ему, ничего- то он никогда вкуснее не ел.

Приподнялся на пригорок и увидел косарей и женщин, вязавших снопы.

Ближе, ближе подходил к ним.

Чаще и чаще билось сердце. Узнают ли его, узнает ли он их? Какие они, люди его родного аула?

Ближе, ближе. Остановились косцы. Выпрямились женщины. Ближе...

— Гой, Аслан, здравствуй! — обрадованно сказал ста­рик с длинной окладистой бородой и пошел навстречу, ши­роко распростер руки.

Это был дед Мурадина. Старший из рода Самбировых.

Не должно старику подходить к младшему, не должно первым ему кланяться, но тут не старший шел к младше­му, а старик к своему защитнику.

За несколько шагов остановился, прищурил старческие глаза, и так посмотрел на лейтенанта, и этак посмотрел на его грудь в наградах. Заметил и палку в руках. Все пра­вильно, все так. Тогда уж решительно подошел первым, по­дал руку Аслану, отечески обнял.

Подходили другие старики — тоже жали руку, обнима­ли. Подошли два молодых пария в гимнастерках без погон. Видно, успели повоевать вчерашние мальчишки, ко­торых Аслан, конечно, не узнал. Они почтительно поздоро­вались с ним, обрадовались своему земляку.

Женщины стояли в нескольких шагах. Им неудобно обнять мужчину у всех на виду, пусть он даже будет герой. Поклонились ему, поздравили вразнобой с добрым возвра­щением.

Он искал глазами Курину, но не нашел.

Всех женщин узнал, всех стариков. Все узнали его.

Он — дома.

Вскрикнула вдруг женщина и бросилась за снопы. Это соседка Даримоковых, у которой не вернулся с войны муж и два сына. Не выдержала, забилась в рыданиях.

К ней пошли женщины. Пошли успокоить ее, но и сами не выдержали — заплакали.

«Сколько вам, живым, еще придется плакать, пока за­живут ваши душевные раны, пока хоть немного уймутся сердца! Еще будут и будут идти с войны солдаты, и все будете и будете вы плакать, будете встречать их слезами горя и радости... Э, если бы слить все ваши слезы, получи­лась бы река погрознее Лабы. Плачьте, женщины, только не забывайте своих слез и никому их не прощайте!..»

Так думал Аслан, слушал всхлипывании женщин.

Старик Самбиров нахмурился. Взял в руки косу, начал косить — широко и неистово, будто звоном косы хотел за­глушить плач женщин. За ним пошел второй, третий.

Аслан подошел к одному из стариков и взял косу. Взмахнул неуверенно раз, другой, потом уверенней, тверже...

Запели косы, мягко зашумела под ними пшеница, за­вздыхала, покорно ложась на землю.

Женщины стали затихать — звала работа, дело звало. Размахался Аслан, увлекся косьбой.

«Э-гей,— подумал он,— значит, гож я еще земле, гож!»

Неприлично мужчине входить в дом к одинокой женщи­не, потому-то Аслан н пошел к Курине со стариком Самбировым.

Спряталось за облака у горизонта солнце, угасал в полнеба зажженный костер.

Возвращаясь с пастбищ, брели по аулу, вздымая густую пыль, овцы и телята. Шумела под горою река.

Три года Аслан не видел Пшаде, ничего в ауле с тех пор не изменилось. Почти ничего. Все те же высокие пира­мидальные тополя вдоль улицы, все те же могучие осокори и дома под черепицей, под соломой...

Шел Аслан повидаться со своей дочкой Зурой, с Кури­ной, с ребятами, за которых он теперь в ответе перед па­мятью Трама, перед своей совестью.

Шел повидаться, а казалось, будто на суд шел.

Кланялись Аслану Даримоку женщины, почтительно здоровались с ним старики, с восхищением смотрели на лейтенантские погоны, на ордена и медали мальчишки. Полный достоинства шел рядом с Асланом старый Самби­ров, опираясь на посох, отвечая на поклоны.

И все-таки будет еще один суд. Как его встретит Кури­на, что скажет, думал Аслан и просил свою судьбу быть снисходительной к нему. Просил о добре.

Подошли к калитке. Старик открыл ее, прошел во двор, а потом пропустил Аслана, легонько подтолкнул его, оробевшего. Положил руку на плечо.

Из дома выскочила Зура. Конечно, Зура! То ли сама она узнала отца, то ли сказали ей, — бросилась к нему на шею. Он поднял ее, и они затихли.

Выбежал Руслан и тоже повис на Аслане, уткнувшись лицом ему в спину. Вышел Мурат. Рослый, серьезный. Мужчина.

Следом за старшим подошла к Аслану и Курина. Гла­за ее были сухими и жесткими. Видно, выплакала раньше все слезы.

Когда опустил на землю Зуру Аслан, когда поцеловал приникшего к нему Руслана, мать подтолкнула старшего.

Мурат глянул на грудь Аслана, уважительно, с достоин­ством поклонился и протянул руку.

Аслан по-отчески обнял его, крепко прижал к себе.

Курина поклонилась Даримоку низким поклоном:

             Здравствуй, Аслан. Поздравляю, что вернулся домой живым и здоровым. Спасибо, что почтил наш бедный дом своим приходом.

             Здравствуй, Курина. Рад видеть вас всех.

Поклонилась Курина и старику Самбирову:

             Проходите в дом, отец, проходи, Аслан… Зура, веди папу в дом. Вот ты и дождалась его…

             Про папу нашего расскажешь, дядя Аслан? — спро­сил маленький Руслан.

             Все расскажу, все…

Аслан достал из кармана орден Отечественной войны:

Это тебе, Руслан. Береги его. Орден отца.